Вла д и м и р С о л о у х и н Д О Ж Д Ь В С Т Е П И с т и х и И ЗДАТЕЛЬСТВО ЦК BЛKCМ «М оло дая гва рдия» 1 9 5 3
1
КОЛОДЕЦ Колодец вырыт был давно. Все камнем выложено дно. А по бокам, пахуч и груб, Сработан плотниками сруб. Он сажен на семь в глубину И уже видится ко дну. А там, у дна, вода видна, Как смоль густа, как смоль черна. Но опускаю я бадью, И слышен всплеск едва-едва, И ключевую воду пьют Со мной и солнце и трава. Вода нисколько не густа, Она, как стеклышко, чиста. Она нисколько не черна Ни здесь, в бадье, ни там, у дна. Я думал, как мне быть с душой С моей, не так уж и большой. Закрыть ли душу на замок, Чтоб я потом разумно мог За каплей каплю влагу брать Из темных кладезных глубин
Все камнем выложено дно, Но сруб осыпался и сгнил И дно подернул вязкий ил. Крапива выросла вокруг, И самый вход заткал паук. Сломав жилище паука, Трухлявый сруб задев слегка, Я опустил бадью туда, Где тускло брезжила вода, И зачерпнул — и был не рад: Какой-то тлен, какой-то смрад. У старожила я спросил: «Зачем такой колодец сгнил?» — «А как не сгнить ему, сынок, Хоть он и к месту и глубок, Да из него который год Уже не черпает народ. Он доброй влагою налит, Но жив, пока народ поит». И понял я, что верен он, Великий жизненный закон. Кто доброй влагою налит, Тот жив, пока народ поит. И если светел твой родник, Пусть он не так уж и велик. Ты у истоков родника Не вешай от людей замка. Душевной влаги не таи,
Но глубже черпай и пои! И, сберегая жизни дни, Ты от себя не прогони Ни вдохновенья, ни любви, Но глубже черпай и живи!
ДОЖДЬ В СТЕПИ С жадностью всосаны В травы и злаки Последние капельки Почвенной влаги. Полдень за полднем Проходят над степью, А им подниматься В горячие стебли. Ветер за ветром Туч не приносят, А им не добраться До тощих колосьев. Горячее солнце Палит все упорней, В горячей пыли Задыхаются корни. Сохнут поля, Стонут поля, Ливнями бредит Сухая земля. Я проходил Этой выжженной степью, 8
Трогал руками Бескровные стебли. И были колючие Листья растений Рады моей Кратковременной тени. О, если б дождем Мне пролиться на жито, Я жизнь не считал бы Бесцельно прожитой! Дождем отсверкать Благодатным и плавным — Я гибель такую Не счел бы бесславной! Но были бы плотью И кровью моей Тяжелые зерна Пшеничных полей! А ночью однажды Сквозь сон я услышу — Тяжелые капли Ударили в крышу. О нет, то не капли Стучатся упорно, То бьют о железо Спелые зерна. И мне в эту ночь До утра будут сниться Зерна пшеницы... Зерна пшеницы...
ЭТО БЫЛО 3 ДВАДЦАТОМ Это было в двадцатом суровом году. Выли вьюги в российской советской столице. Раскалялись морозы, от них на лету Задыхались и мертвыми падали птицы. Были выбиты стекла в цехах заводских, Индевели станки, и молчали моторы. Трудно с хлебом — и резали фунт на двоих. Трудно с топливом — шли на растопку заборы. С перебоем в дома приходила вода, Неожиданно свет угасал на неделю. Но ведь это в столице, а что же тогда От Москвы вдалеке, за февральской метелью! Так он думал, из дальней страны человек, Этот город суровый увидев воочью, Перед фарами пылью крутящийся снег, Переулки, афиш шелестящие клочья, Да никчемность трамвайных завьюженных рельс, И над всем беспристрастные темные башни. Был великим фантастом британец Уэллс, Стало страшно Уэллсу от были тогдашней. Все он понял еще до кремлевских ворот. Предстоящая встреча добавит немного;
Вся Россия во мгле, полудикий народ, К омертвенью и тлену прямая дорога. Эта схватка миров не похожа на ту, Что ему представлялась в часы вдохновенья. Не к вождю марсиан в темноту, в пустоту Шаг за шагом его поднимали ступени, — Двое рослых, в военной одежде, людей От парадных дверей до приемного зала Проводили его коридорами, где Под глубокими сводами свет вполнакала, Под ногами паркет, позабывший про воск. Распахнулась тяжелая дверь кабинета... Что там думает этот загадочный мозг Истощенной России, державы Советов? У вождя кабинет протопили вчера, Но сегодня прохладно в его кабинете. И внакидку пальто, и сидеть до утра, И работать с мечтой о свободной планете. Вот британскому гостю движеньем простым Предлагает он кресло, обитое кожей. — Не угодно ли чаю, пока не остыл, Удивительный чай, без варенья, но все же...— А по окнам струя снеговая, как бич, Без конца и без края страна за стеною... — Ну, а все-таки что же, Владимир Ильич, Вы решаете делать с погибшей страною?.. — Натянулась беседы суровая нить, Гость открыто сочувствует, смотрит жалея. — Мы республику нашу хотим осветить, Чтобы было и жить и работать светлее... — И по карте, от Пинских болот до Кремля, От Кремля над тайгой — и руки нехватило: Разве может погибнуть такая земля, Разве можно такой напророчить могилу?
От движенья пальто соскочило с плеча, По просторам страны заскользила указка, И поплыли тогда в кабинет Ильича За виденьем виденье, за сказкою сказка. Будто дикие реки сибирских равнин * Перекрыли плотины бетонные наши, И струится высокая сила турбин, И летят провода над безмолвием пашен. Будто вся до конца задымилась тайга, Засветилась она заводскими огнями, Будто реки бросают свои берега И уходят дорогой, указанной нами. Будто мертвую степь заливает вода И лимонные рощи в степи вырастают, А на месте пустынь — города, города, И над ними — машин светлокрылые стаи. Гость ушел раздраженным, он в Лондоне даст Интервью о поездке своей за границу И о том, что сидит утопист и фантаст За кремлевской стеной в азиатской столице. Нам не спорить о том, к нам стучится весна, Нам мечтать вдохновенно и радостно строить, Но душа торжеством до избытка полна, И поэтому хочется крикнуть порою: — Что ж, мечтатель Уэллс, слышишь нынче меня Под чугунным надгробьем, замшелым и ржавым, — Что, Россия во мгле? Нет, Россия в огнях! Нет, в сверканье и славе родная держава! Это знамя Советов пылает огнем, Освещая потемки австралий и азий. А о Марсе мечтать? Мы мечтаем о нем. Коммунистам — и это не область фантазий!
ПАРТИЙНЫЙ БИЛЕТ По Владимирке пыльной в суровые дни Уходили не я и не мы, а они. И жандармы, то грязь, то морозы кляня, Уводили на долгую смерть не меня. В Петербурге убийство сигналил рожок, Над Байкалом кружился усталый снежок, В рудниках под ремень подступала вода. Я партийный билет получал не тогда. Подо мною в бою не убили коня. В паровозной утробе сожгли не меня. И когда эшелоны к Царицыну шли, Не глодал я макуху чернее земли. Я не падал в разводья кронштадтского льда. Я партийный билет получал не тогда. Трижды ранен, устал и насквозь пропылен, В Сталинграде не я подымал батальон. И не я, оборвав своей жизни полет, Захлебнуться заставил чужой пулемет. Но уже он был очень похож на меня, Кто упал на дрожащие вспышки огня,
Но уже он был чем-то со мною сравним: Может, возрастом тем же и ростом одним, Может, было нам поровну солнца и лет. У героя пробит комсомольский билет. Над могилой героя ночная звезда. Я партийный билет получал не тогда. Я партийный билет получал не тогда. Тяжелела рука, проходили года. Над Москвой, над страной, над землей тишина, Перекличка гудков паровозных слышна. В тишине орудийные стынут замки, Густо смазаны, в ножнах хранятся штыки. Я сейчас получаю партийный билет. Коммунист умирает, но партия — нет! Где-то новая смена уходит в забой. Голубеет рассвет. Продолжается бой. Снова фронт. Сталинград, Ангара и Узбой, На земле продолжается радостный бой. Ну, а если... Нужны ль мне различия знаки Комсомольскую роту поднять для атаки? Это право святое, доверие это Мне вручили совместно с партийным билетом.
С. Попова. Дышал теплом и близким летом Сырой балтийский небосклон. Над безъязыкою планетой Свою антенну поднял он. В ней сопряглись мечта и разум, Над ней молчала синева. И вот земля сказала фразу, То были русские слова. И снова тихо... В самом деле, Кто мог нарушить тишину? Ведь он в эфир, пустой доселе, Забросил первую волну... ...До самых звезд земля безмолвна, Но в тишине из года в год Над ней летят радиоволны Со всех сторон и всех длиннот. В безмолвие только ткни антенну — И хлынут вниз по проводам И до краев наполнят стены Они, как полая вода.
Им наплевать, что ветры дуют, Что, может быть, и люди спят. Они сплетаются, враждуют, Поют, смеются и хрипят. Настройки нитка плавно, плавно Скользит не просто по шкале: По городам планеты главным, Над всей землей, на всей земле! По той шкале пройди с начала, Послушай, чем живет она, Предсмертной болью чьих сигналов, Какими песнями полна. Быть может, ты сумеешь сразу Услышать сквозь далекий вой Шифровку тайного приказа, Битком набитого чумой. Молитва, джаз, сенатор лает... Враги в эфире! Но, полна Упругой мощи, наплывает Своя, китайская волна. Под тонкой ниточкой настройки Плывут пустыни и леса, Веселый шум народных строек, Столиц народных голоса. Стихом Пабло, венгерским танцем Звенит пространство. В наши дни Согласный голос мирных станций Сильнее вражьей трескотни. Концерт из Праги. Из Софии Почти понятные слова. И вот великие, простые Твои мелодии, Москва...
Кто говорит, что над планетой Потухла первая волна? Земля, как воздухом и светом, Волною той окружена. 2 Дождь в степи
СЕРЖАНТ ЗАПАСА Я позабыл, что были раны, Что сапоги на марше трут. Рука, отвыкнув от нагана, Привыкла к «вечному перу». С шинели спороты петлички, Других не взять у старшины. И все солдатские привычки Как будто вовсе не нужны. Все реже думаю меж делом, Что кто-то новенький в строю Берет навскидку неумело Винтовку звонкую мою. Что он, не знающий сноровки, Влюбленный в «вечное перо», Клянет неправильность винтовки, Бросавшей в зависть снайперов. Что для него одно и то же: Сержант иль кто-нибудь другой Хранил в подсумке желтой кожи В обоймы собранный огонь. Но мне бы все же знать хотелось, Что, не отставши от других,
Он будет быстро и умело Дырявить черные круги. Но ведь моя винтовка сжата В его неопытных руках. И до сих пор зовут сержантом Меня ребята из полка: Все тот же я, повадки те же, И та же собранность в лице, И глаз, который неизбежно Сажает душу на прицел. И если я слыву спокойным, Так это значит, до сих пор Я помню сдержанность обоймы И выжидающий затвор.
НАПОЛЕОНОВСКИЕ ПУШКИ В КРЕМЛЕ После первых крещений в Тулоне Через реки, болота и рвы Их тянули поджарые кони По Европе до нашей Москвы. Их сорвали с лафетов в двенадцатом И в кремлевской святой тишине По калибрам, по странам и нациям К опаленной сложили стене. Знать, сюда непременно сводило Все начала и все концы. Сквозь дремоту холодные рыла Тупо смотрят на наши дворцы. Итальянские, польские, прусские И двунадесять прочих держав. Рядом с датскими пушки французские Поравнялись судьбой и лежат. Сверху звезды на башнях старинных, Башням памятна славная быль. И лежит на тяжелых стволинах Безразличная русская пыль.
ПОТОМКУ Ты будешь знать: такой-то светлый день Поставил точку войнам и лишеньям, И стало вдоволь хлеба у людей, И золото пошло на украшенья. Но вместе с тем ты будешь, должен знать, Что мы не просто строили и жили, Что это мы не граммами зерна, А капельками крови дорожили. Что шла война не только в дни войны И право жить в труде мы утверждали, Когда судьбой и силою страны Была судьба и сила урожая. 1946 г.
МОЙ БЛОКНОТ Бумажный сработал его комбинат, Он в шрамах почетных, как старый солдат, Со мной неразлучен который уж год Потрепанный этот, но прочный блокнот, Хлебнувший волны от соленых морей, Хлебнувший холодных полярных дождей. Туманом пропитанный в тундре безбрежной И солнцем Колхиды обласканный нежно. Всему наступает черед и пора. В Главбум на Арбат заходил я вчера И там подобрал за пятнадцать рублей Блокнот покрасивей, блокнот поновей. А этому, видно, уж кончился срок, В отставку пора старику, под замок. Листаю страницы одну за другою. То зноем пахнёт, то повеет пургою. Листаю страницы, и видится мне — Навстречу норд-остом подъятой волне Уходят к Болванской губе рыбаки Великой и дикой Печоры-реки.
На волны ложится холодный рассвет... Привет, Корепанов! Хабаров, привет! Уже позабыли иль помните вы, Как с вами рыбачил чудак из Москвы? Листаю страницы. Болезни врачуя, Татьяна Шиткова по тундре кочует. Я вижу: у ней чемодан на коленях, Зыбун пролетает упряжка оленья, По нартам упругая хлещет ера... Нет, Тане Шитковой в архив не пора! Листаю страницы. Над толстой тетрадью Сидит до рассвета Андреева Надя, Скромна в разговоре, но волей крута. Прекрасна дорога ее и проста: От чума на Канинском белом раздолье До парты в партийной Архангельской школе. Листаю страницы. Плечист, невысок, Алеша Безносов идет на поток. А хватки Безносова кто же не знает! По Коми лесам знаменита она. Он глянет — и гордая, сучья ломая, К ногам лесоруба ложится сосна. Листаю страницы. Лишь взглядом коснись, Красивые люди встают со страниц, Которых я помню, которые живы, Которых не сдать ни в какие архивы. Надеюсь, что сердце в стихи отольет Моих современников, время мое. И если стиху, ну хотя б одному,
Остаться и выжить, то лишь потому, Что я доверял этой скромной бумаге Не праздные мысли туриста-бродяги, Что я, колеся по просторной Отчизне, В потрепанный этот, но прочный блокнот Записывал все, что привержено к жизни, Минуя такое, что скоро умрет.
НОВЫЙ ГОРОДОК В ЗАПОЛЯРЬЕ Все тот же здесь полярный холод, Как век и сто веков назад. И скажем прямо — этот город Пока еще совсем не сад. Да, есть места на белом свете Куда красивей и добрей. В июле здесь песок и ветер, Мороз и темень в январе. Вокруг, хоть месяц будешь ехать, Не встретишь чахлого куста, Покрыто мхами все, как мехом, А чуть поглубже — мерзлота. Люблю тебя, моя планета, Твои моря, леса, поля, Но здесь хранить свои секреты Чорт догадал тебя, земля! Придет буран, ударит в двери И крикнет людям: отступись!.. Но, говорят, на главном сквере Уже березки принялись.
В ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ Мы в Нарьян-Маре. Не случалось Вам в этом городе бывать? Фотограф клял туман, усталость И сквер, где нечего снимать. Что небо вот опять дождливо, Что чорт его со мной связал... — Вот разве это снять, — шутливо Он в дальний угол показал. Там, не изведавший полета Иль позабывший про полет, Стоял макет ли самолета Иль, правда, старый самолет. Знаком ли с волею пилота И свистом легкого винта, Какие он познал высоты И в знак чего поставлен там? Он мертв уже, и кто расскажет... Но, обойдя крыло и хвост, На обветшалом фюзеляже Я разглядел тринадцать звезд. И хоть слова метели смыли, Глаза отметили мои,
Что ненцы в дни войны купили Его на кровные свои. И я прочел по звездным знакам, Как он, зайдя за облака, В огне и громе шел в атаку На обреченного врага. Как, возвращаясь, неизменно: «Еще звезду!» — бросал пилот... Фотограф лежа и с колена Снимал и сквер и самолет.
НА ОХОТЕ Я шел по тундре тихо и сторожко В передрассветный благодатный час. Созревшая янтарная морошка Уже моих не радовала глаз. Земля, что тихо двигалась навстречу, Собой являла красочный ковер С причудливыми стеклышками речек И зеркальцами маленьких озер. Я нес в руке двуствольное мое Смертельной вскидки легкое ружье. Все шло уже в положенном порядке. Мой глаз особо точен поутру, И глупые шальные куропатки, Роняя перья, падали в еру. Но я, зайдя в какое-то болото, Решил итти немедленно назад: Была стрельба, но не было охоты, Обилье дичи отняло азарт. Но, как сухой, но, как от спички порох, Зажглась моя охотничья душа, Когда из тундры к берегу Печоры
Четыре лося вышли не спеша. Они гуськом (патроны с дробью к чорту!) Прошли к воде (о сердце, погоди!). Ко мне навстречу двигался четвертый, Вынюхивая воздух впереди. Матерый бык... (стволы уже с картечью). Склонив рога... (уж вскинуто ружье). О, как он шел к небытию навстречу, Испытывая мужество мое! Но мужество мое торжествовало, Я не спустил холодного курка. Вошли в Печору лоси, и сначала Их напоила щедрая река, Потом, играя тонкими ногами, Они ушли в большие зыбуны, Хранимые вернее, чем рогами, Законом нашей правильной страны.
БОТАНИК Няпой * остановился у ручья, Попутчик слез. От туч тянуло ветром. — Вам далеко? — спросил с участьем я. — Пустяк. Не больше сотни километров. — При нем ружье, палатка, сухари, Спортивный нож да трубочное зелье. А я подумал, что ни говори, Но в одиночку в тундре не веселье. По мхам нога не сделает следа, И он бесследно двинулся куда-то. Есть место, Щучья, кажется, Лапта, Оно особым ягелем богато. А почему? И вот он бродит там С одною этой странною заботой, Стреляя куропаток по утрам, Не помня дней — четверг или суббота. До первых звезд (которых летом нет) По мокрым мхам он с лупой ползать будет, Чтоб скромный ботанический секрет * Н я п о й — несколько оленьих упряжек, соединенных вместе, друг за другом. Нечто вроде обоза.
У тундры взЯть и Дать в служенье лк)дяМ. Когда ж потом, чрез месяц-полтора, За ним придут усталые олени, Его найдут вздремнувшим у костра С заряженной двустволкой на коленях.
ВЕСЕННИЙ ВЕТЕР ...И вдруг туманом скрыло звезды, То южный ветер прилетел. Почти стеклянный, звонкий воздух Размяк, набух и потемнел. И вот на штурм пошла к рассвету Весна. Попробуй поверни! Бураны выли — их уж нету. Снега лежали — где они?! Лишь кое-где в глубоких складках Остатки паники видны. Зима! Тебе пришлось не сладко От грозной армии весны. А вел ее, рубясь со вьюгой, Потоки пеня по стране, Весенний ветер, ветер юга На грозном солнечном коне. Проходит он, животворящий, Земле — оплот, зиме — беда. Из края в край с природы спящей Сбивает он оковы льда. Проходит он, могуч и светел. Навстречу травы восстают... Его любовно — Русский ветер —- На Крайнем Севере зовут.
Итак, любовь. Она ли не воспета, Любви ль в веках не воздано свое! Влюбленные великие поэты «Сильна, как смерть» твердили про нее. К тому добавить можно очень мало, Но я сказал бы, робость прогоня: Когда бы жить любовь не помогала, Когда б сильней не делала меня, Когда б любовь мне солнце с неба стерла, Чтоб были дни туманней и мрачней, Хватило б силы взять ее за горло И задушить. И не писать о ней!
НАД РУЧЬЕМ Спугнув неведомую птицу, Раздвинув заросли плечом, Я подошел к ручью напиться И наклонился над ручьем. Иль ты была со мною рядом, Иль с солнцем ты была одно: Твоим запомнившимся взглядом Горело искристое дно. Или, за мною вслед приехав, Ты близ меня была тогда! Твоим запомнившимся смехом Звенела светлая вода. И, угадав в волне нестрогой Улыбку чистую твою, Я не посмел губами трогать Затрепетавшую струю.
У тихой речки детство проводя, Про Волгу зная только понаслышке, Почти что в луже, весело галдят Народ забавный — сельские мальчишки. И мне сначала было невдомек, Что в мире есть еще и не такое, Считал я долго тихий ручеек Ну самой настоящею рекою. Потом Печора, Волга и моря, Восторженное бешенство прибоя. Из-за безбрежья бьющая заря Огнем лизала море штормовое. Я до тебя любви большой не знал, Наверно, были просто увлеченья. За Волгу я наивно принимал Речушку межколхозного значенья. Ждала поры любовная гроза. Был день капельный, ласковый, весенний,
Случайно наши встретились глаза, И это было, как землетрясенье. Неси меня на вспененном крыле, Девятый вал. Я вас узнал впервые, О лунная дорога в серебре, О волн тяжелых гребни огневые!
Бывает так: в неяркий день грибной Зайдешь в такие дебри ненароком, Что встанет лес игластою стеной И загородит нужную дорогу. Я не привык сторонкой обходить Ни гордых круч, ни злого буерака. Коль начал жить, так прямо надо жить, Коль в лес пошел, так не пугайся мрака. Мои друзья, меня поймут они, Им тоже не по нраву круговая. И вот идешь, переступая пни Да ельник грудью прямо разрывая. Потом раздвинешь ветви, и в лицо Ударит солнце, теплое, земное. Поляна пахнет медом и пыльцой. Вода в ручье сосновой пахнет хвоей. Я тем, что долго путал, не кичусь, Не рад, что ноги выпачканы глиной. Но вышел я из путаницы чувств К тебе!.. ...В цвету любви моей долина!
У тех высот, где чист и вечен Высокогорный прочный лед, Она, светлейшая из речек, Начало грозное берет. Архар идет к ней в час рассвета, Неся пудовые рога, И нестерпимо ярким цветом Цветут альпийские луга. На камень с камня ниже, ниже, И вот река уже мутна, И вот уже утесы лижет Ее стесненная волна. Потом трава, полынь степная. И скрыты в белых облаках Вершины, где родилась злая И многотрудная река. И наступает место встречи, Где в воды мутные свои
Река другой веселой речки Вплетает чистые струи. Ах, речка, речка, может, тоже Она знакома с высотой, Но все ж неопытней, моложе, Беспечней и светлее той. Бродя в горах, величья полных, Узнал я много рек, и вот Я замечал, как в мутных волнах Вдруг струйка светлая течет. И долго мчатся эти воды, Все не мешаясь меж собой, Как ты сквозь дни мои и годы Идешь струею голубой.
На потухающий костер Пушистый белый пепел лег, Но ветер этот пепел стер, Раздув последний уголек. Последний. Он в золе лежал. Где было холодно давно. От ветра зябкого дрожа И покрываясь пеплом вновь, Он тихо звал из темноты, Но ночь была свежа, сыра. Лесные, влажные цветы Смотрели, как он умирал... Я видел. И казалось мне: Сейчас не дать ему остыть, И снова в трепетном огне Заколыхаются листы. И я сухой травы нарвал, Я смоляной коры насек... Не занялась моя трава. Он вздрогнул. Съежился. И все. Был тих и чуток мир берез. Кричала птица вдалеке. А я ушел. Я долго нес Пучок сухой травы в руке...
Мне странно знать, что есть на свете, Как прежде, дом с твоим окном; Что ты на этой *же планете И даже в городе одном. Мне странно знать, что этот воздух И для тебя бывает бел, Когда неслышно гаснут звезды, Как и с тобой и при тебе. Мне странно знать, что эти руки Тебя держали. Полно, нет! Который год прошел с разлуки? Седьмая ночь... Седьмой рассвет...
Дуют метели, дуют, А он от тебя ушел... И я не спеша колдую Над детской твоей душой. В ней затаилось горе, Скрылось от глаз людей, Так, чтобы после спорить С радостью вешних дней. В его задекабрьском царстве Птицам петь не дано... Но моего знахарства Вряд ли сильней оно. Мне не унять метели, Не растопить снега... Но чтобы птицы пели — Это в моих руках. Прежнего, с кем рассталась, Мне не вернуть никак... Но чтобы ты смеялась — Это в моих руках!
В ЛЕСНОЙ ГЛУШИ Здесь гуще древесные тени, Отчетливей волчьи следы, Свисают сухие коренья До самой холодной воды. Ручья захолустное пенье Да филина крики слышны, И пахнут лесным запустеньем Поросшие мхом валуны. Наверно, у этого дуба, На этих глухих берегах Точила железные зубы Угрюмая баба-яга. На дне буерака, тоскуя, Цветок-недотрога растет, И папоротник в ночь колдовскую, Наверное, здесь расцветет... Сюда вот, откуда дорогу Не сразу обратно найдешь, Забрел я, не верящий в бога, И вынул охотничий нож. Без страха руками своими (Ветрам и годам не стереть)
Твое заповедное имя Я высек на крепкой коре... Но, может, пророча разлуку, В стране молчаливых стволов Однажды заплакали буквы Горячей янтарной смолой. С тех пор, лишь уходят морозы, Лишь только весна настает, Роняет дремучие слезы Нездешнее имя твое.
Я тебе и верю и не верю, Ты сама мне верить помоги. За тяжелой кожаною дверью Пропадают легкие шаги. Ты снимаешь варежки и боты, Над тобою сонный абажур. Я иду в поземку, за ворота, В улицы пустые выхожу. Ветер вслед последнему трамваю Свищет, рельсы снегом пороша. Ты садишься, ноты открываешь, В маленькие руки подышав. Проведешь по клавишам рукою, Потихоньку струны зазвенят. Вспомнишь что-то очень дорогое, Улыбнешься, вспомнив про меня. Звук родится. Медленно остынет. Ты умеешь это. Подожди! Ты умеешь делать золотыми Серые, осенние дожди. Ну, а в зимний выветренный вечер, Не спросив, на радость иль беду,
Ты сумеешь выбежать навстречу, Только шаль накинув на ходу? Не спросив, далеко ли пойдем мы, Есть ли край тяжелому пути, Ты сумеешь выбежать из дому И обратно больше не прийти? Или будешь мучаться и слушать, У окошка стоя по ночам, Как февраль рассерженней и глуше Гонит снег по голым кирпичам? И тебе увидится такое: Солнце, путь в торжественном лесу, И тебя я, гордый и спокойный, На руках усталую несу.
Ты за хмурость меня не вини При сырой, при осенней погоде. Это просто дождливые дни, Это тучи тяжелые ходят. Ты ведь веришь, любимая, мне, Я короткую хмурость осилю. Где-то в очень большой глубине Небо вечно и чисто и сине. 4 Дождь в степи 49
Проходила весна по завьюженным селам, По земле ручейки вперегонки текли. Мы пускали по ним, голубым и веселым, Из отборной сосновой коры корабли. Ветерок паруса кумачовые трогал, Были мачты что надо: прочны и прямы, Мы же были детьми, и большую дорогу Кораблю расчищали лопаточкой мы. От двора, от угла, от певучей капели, Из ручья в ручеек, в полноводный овраг, Как сквозь арку, под корень развесистой ели Проплывал, накреняясь, красавец «Варяг». Было все: и завертины и водопады, Превышавшие мачту своей высотой. Но корабль не пугали такие преграды, И его уносило весенней водой. А вода-то весной не течет, а смеется. Ей предел не положен, и курс ей не дан. Каждый малый ручей до реки доберется, Где тяжелые льдины плывут в океан.
И мне снилось тогда (что ж поделаешь: дети!): Мой корабль по волнам в океане летит. Я тогда научился тому, что на свете Предстоят человеку большие пути.
Березу, звонкую от стужи, Отец под корень подрубал. Седьмой удар, особо дюжий, Валил березу наповал. На синий снег летели щепки, Чуть розоватые собой. А самый ствол, прямой и крепкий, Мы на санях везли домой. Там после тщательной просушки Гулял рубанок по стволу, И солнцем пахнущие стружки Лежали пышно на полу. А в час, когда дымки на крышах И воздух звонок, как стекло, Я уходил на новых лыжах На холм высокий, за село. Такой нетронутый и чистый Весь мир лежал передо мной, Что было жалко снег пушистый Чертить неопытной лыжней. Уже внизу кусты по речке И все окрестности внизу,
И тут не то что слезти с печки Иль прокатиться на возу, — Тут ноги очень плохо служат, А сердце ёкает в груди, А долго думать только хуже, А вниз хоть вовсе не гляди. И я ловчил, как все мальчишки, Чтоб эту робость провести: Вот будто девочку из книжки Мне нужно броситься спасти. И будто все друзья ватагой Идут за мною по пятам И нужно их вести в атаку, И будто я Чапаев сам. И лыжи взвизгивали тонко, И приближался миг такой, Когда от скорости шапчонку Срывает будто бы рукой. И, запевая длинно-длинно, Хлестал мне ветер по лицу, А я уже летел долиной, Вздымая снежную пыльцу... Так стриж в предгрозье, в полдень мая, В зенит поднявшись над селом, Вдруг режет воздух, задевая За пыль дорожную крылом.
Уходило солнце в Журавлиху, Спать ложилось в дальние кусты. На церквушке маленькой и тихой Потухали медные кресты. И тогда из дальнего оврага Вслед за стадом медленных коров Выплывала темная, как брага, Синева июльских вечеров. Лес чернел зубчатою каймою В золоте закатной полосы, И цветок, оставленный пчелою, Тяжелел под каплями росы. Зазывая в сказочные страны, За деревней ухала сова, А меня, мальчишку, слишком рано Прогоняли спать на сеновал. Я смотрел, не сразу засыпая, Как в щели шевелится звезда, Как луна сквозь дырочки сарая Голубые тянет провода. В этот час, обычно над рекою, Соловьев в окрестностях глуша,
Рассыпалась музыкой лихою Чья-то беспокойная душа. «Эх, девчонка, ясная зориночка, Выходи навстречу — полюблю! Ухажер, кленовая дубиночка, Не ходи к девчонке — погублю!» И почти до самого рассвета Сил избыток, буйство и огонь, Над округой царствовала эта, Чуть хмельная, грозная гармонь. Но однажды, где-то в отдаленье, Там, где спит подлунная трава, Тихое, неслыханное пенье Зазвучало, робкое сперва. А потом торжественней и выше К небу, к звездам, к сердцу полилось... Мне потом немало скрипок слышать, И великих скрипок, довелось. Но потом не слышал я такую, Словно то из лунности самой Музыка возникла и, ликуя, Поплыла над тихою землей. Словно тихой песней зазвучали Белые вишневые сады... И от этой дерзости вначале Замолчали грозные лады. Ну, а после, только ляжет вечер, Сил избыток, буйство и огонь, К новой песне двигалась навстречу Чуть хмельная, грозная гармонь. И, боясь приблизиться, должно быть, Все вокруг ходила на басах, И сливались радостные оба В поединок эти голоса.
Ночи шли июльские, погожие, А в гармони, сбившейся с пути, Появилось что-то непохожее, Трепетное, робкое почти. Тем сильнее скрипка ликовала И звала, тревожа и маня. Было в песнях грустного немало, Много было власти и огня. А потом замолкли эти звуки, Замолчали спорщики мои, И тогда ударили в округе С новой силой диво-соловьи. Ночь звездою синею мигала, Петухи горланили вдали. Разве мог я видеть с сеновала, Как межой влюбленные прошли, Как, храня от утреннего холода, — Знать, душа-то вправду горяча, — Кутал парень девушку из города В свой пиджак с горячего плеча!
Я в детстве был большой мастак На разные проказы, В лесах, в непуганых местах По птичьим гнездам лазал. Вихраст, в царапинах всегда И подпоясан лычкой, Я брал из каждого гнезда На память по яичку. И если сйни до конца, Как утром небо вешнее, Я знал, что это у скворца На яблоне, в скворешне. А если чуть поголубей И чуть крупней горошины, Я знал, что это соловей, И выбирал хорошее! А если луговка, у той Кругом в зеленых точках, Они в траве густой, густой, В болотных рыхлых кочках. Бродя по утренней росе В те ласковые годы,
Я собирал и клал их все В коробку из-под соды. Потом я стал совсем большим И стал любить Её. И я принес ей из глуши Сокровище свое. В хрустальной вазе на комод Они водружены, В большом бестрепетном трюмо Они отражены. Роса на травах не дрожит, Как рядом с птичьим домом, Хозяйка ими дорожит И хвалится знакомым. И горько думать иногда, И горше все и чаще: Зачем принес я их сюда Из нашей звонкой чащи? Дрожат над ними хрустали, Ложится пыль густая, Из них ведь птицы быть могли, А птицы петь бы стали!
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4